Эта история о том, как Михаил Александрович Егоров, кандидат наук, длинный, сосредоточенный очкарик, чуть не женился.
Была
девушка… женщина, которая медленно, ласково называла его – Мишель.
Очкарика слегка коробило, что он Мишель, он был русский умный человек,
поэтому вся эта… весь этот звякающий чужой набор – «Мишель», «Базиль»,
«Андж» – все это его смущало, стыдно было, но он решил, что он потом,
позже, подправит свою подругу, она станет проще. Пока он терпел и
«Мишеля», и многое другое. Ему было хорошо с подругой, легко. Ее звали
Катя, но тоже черт возьми – Кэт. Мишель познакомился с Кэт у одних
малознакомых людей. Что-то такое там отмечалось, день рождения, что ли,
была Кэт. Мишель чуть хватил лишнего, осмелел, как-то само собой
получилось, что он проводил Кэт домой, вошел с ней вместе, и они весело
хихикали и болтали до утра в ее маленькой милой квартирке. Мишеля
приятно удивило, что она умная женщина, остроумная, смелая… Хотя опять
же – эта нарочно замедленная речь, вялость, чрезмерная томность… Не то
что это очень уж глупо, но зачем? Кандидат, грешным делом, подумал, что
Кэт хочет ему понравиться, и даже в душе погордился собой. Хочет
казаться очень современной, интересной… Дурочка, думал Мишель, шагая
утром домой, в этом ли современность! Кандидат нес в груди крепкое
чувство уверенности и свободы, редкое и дорогое чувство. Жизнь его
обрела вдруг важный новый смысл. «Я постепенно открою ей простую и
вечную истину: интересно то, что естественно. Чего бы это ни стоило –
открою!» – думал кандидат.
Дальше – больше: Мишель все ходил и
ходил к Кэт, изредка начинал говорить, что не вся же литература –
«Аэропорт»! Кэт тихо, медленно смеялась, они ласкались… Мишель
погружался в некий зыбкий, медленный, беззаботный мир, и его уже меньше
тревожило, что все время – музыка и музыка, беспрерывно, одинаково; что
свет – где-то под ногами, что по-прежнему вялые жесты Кэт, медленные
слова… Он их не слушал. Он решил, что, пожалуй, стоит маленько
расслабиться. Все потом войдет в свои берега. Есть в природе весна,
есть разливы… Мы потом славно все наладим: она неглупа, она поймет, что
не вся литература – «Аэропорт», да даже дело не в том: пусть
«Аэропорт», но пусть рядом будут реальные измерения вещей: например,
прожит день, оглянулся – что-то сделано, такой сокровенный праздник
души, не знать хоть иногда праздника – величайшая бедность. Конечно,
конечно, думал Мишель, переливая в руках мягкие струи душистых волос
Кэт, конечно, она знает в совершенстве искусство нежности, ласки, но мы
прибавим к этому нечто трезвое, деловое. Мы обретем!
– Катя, –
говорит Мишель, – что, если мы… у меня скоро отпуск, махнем-ка мы в
Сибирь. На Алтай. Возьмем рюкзаки – и пешком. Там очень развита
народная медицина, я бы хотел подсобрать материал…
– Найн, – нарочно сердила его Кэт чужими словами и смеялась. – Но-о, Мишель.
А смеялась она обворожительно, медленно, тихо, обещающе, зазывно… ну,
черт знает как двусмысленно. Мишель бросался ее целовать, а Кэт слабо
отбивалась и говорила:
– Ну, хватит, Мишель, хватит…
«А здоровый я мужчина!» – думал про себя Мишель. Ему было хорошо.
Так продолжалось с месяц.
И как-то Мишель пришел к ней опять вечером. Пришел… и оторопел: на
диване, где он вчера еще вольно полулежал, весьма тоже вольно полулежал
здоровый бугай в немыслимой рубашке, сытый, даже какой-то светлый от
сытости.
– Здравствуйте, – сказал Мишель. Он постарался сказать
спокойно, но сердце у него заболело. А дальше он и вовсе ошалел: Кэт
была в халатике, он сразу этого не заметил. Но ведь это при нем она
ходила в халатике, почему же еще при ком-то? Что это?
Бугай в
цветастой рубашке сел на диване и несколько насмешливо, несколько
снисходительно смотрел на длинного опрятного кандидата.
– Знакомьтесь, – спокойно, медленно сказала Кэт, – Серж, я тебе говорила…
Серж кивнул.
Мишель продолжал нелепо стоять: он не знал, как ему быть. Потом он сел.
В комнате было накурено, но не душно, а как-то сладко-приторно: звучала
тихая музыка. Кандидат чувствовал себя очень скверно… Он встал и
подошел к Сержу.
– Михаил Александрович, – представился он. И протянул руку. «Может, это ее родственник?» – подумал он.
Серж снисходительно подал свою руку. И кивнул снисходительно… Кандидату
вовсе стало нехорошо: какой родственник! Родственники не смотрят так
насмешливо, так снисходительно, это сидел наглый соперник. Кандидат
опять сел.
– Кофе? – как ни в чем не бывало спросила Кэт; она была мила и спокойна. – Коньяк?
– Что вы предпочитаете? – тоже спокойно, медленно спросил бугай в
тропической рубашке; как-то умели они так говорить – вяло, медленно у
них получалось.
«Как в лучших домах Лондона», – пришло на ум
кандидату, он то и дело где-нибудь слышал эту до омерзения глупую
фразу, а теперь сам почему-то вспомнил. Он обозлился на себя за это. И
за то еще обозлился, что растерялся. И за то еще, что не может никак
обрести верный тон в этой ситуации. В таком идиотском положении он еще
не бывал.
– Коньяк, пожалуй, – неожиданно тоже медленно сказал
кандидат, но в его медленности явно зазвучала ирония; кандидат
воспрянул духом: кажется, найден верный тон, единственно возможный. – А
вы?
– Да, пожалуй, – медленно сказал бугай, не услышав чужой
иронии. Кэт услышала иронию и внимательно посмотрела на Мишеля…
непонятно усмехнулась.
– Серж, в холодильнике, – сказала она.
Серж встал и медленно пошел на кухню.
– В чем дело? – спросил кандидат, когда Серж вышел.
Сердце его так забилось, так горько и обидно стало, что голос его дрогнул, ирония исчезла.
– Что? – Кэт стряхнула пепел с сигареты «Кент» в пепельницу. – О чем ты?
– Кто это?
– Знакомый…
– Как знакомый?
– Близко.
– Но… Не понимаю! – загорячился кандидат. – Что значит «близко»?
Кэт медленно засмеялась… В эту минуту кандидату захотелось подойти и
влепить ей пощечину. Вошел Серж с коньяком и еще с какой-то бутылкой.
– Я нашел там виски, – сказал он. – Я, пожалуй, займусь виски. У тебя есть содовая?
– Там же, внизу.
Серж поставил бутылки и опять медленно отбыл на кухню.
– В чем дело? – совсем зло спросил кандидат. – Кто это?
– Мой старый знакомый, я же сказала. Друг, если угодно. А что?
– Не понимаю… – кандидат опять потерялся, и было очень больно. – У нас, кажется, были не те отношения…
– Тебе было плохо со мной?
– Но я считал, что… Не понимаю! Ничего не понимаю!
– Ты считал, что ты единственный и неповторимый?
– Значит, между нами все? – очень глупо спросил кандидат. И сам опять обозлился на свою глупость.
– Почему? – спросила Кэт. – Ты можешь приходить…
– По графику, что ли?
– Не надо хамить, – устало и медленно сказала Кэт.
«Не уйду! – решил кандидат. – Что будет, то и будь. Я вам покажу… Сан-Франциско!»
Вошел Серж с содовой. У него были покатые мощные плечи и обширная грудь.
– Вам коньяк или виски? – спросил он вежливо и снисходительно; он чувствовал себя в этой квартирке вполне хозяином.
«Чего же он-то не обижается, что еще вчера хозяином тут был я? –
изумлялся кандидат. – Это ж надо так войти в роль… сверхсовременных
людей. Или это уж скотство какое-то».
– Мне бы водки, – сказал
кандидат; он с отчаяния пошел на рискованный шаг: решил выпить
хорошенько и, может быть, сказать этим «джентльменам» всю правду о них.
Но он мало пил, совсем почти не пил, и скоро пьянел. Однако нарочно
потребовал водки – в этом был некий вызов, и это его устраивало. – Есть
в этом доме водка?
– Есть? – спросил Серж хозяйку. При этом не скрыл снисходительной усмешки.
– Нет, – кратко сказала Кэт.
– Ну, тогда виски, – сказал кандидат. – С содовой, – он тоже
пристроился играть «джентльмена», и Кэт, он видел, поняла это, а Серж
не понимал пока, думал, что кандидат пыжится за ними и делает это
плохо, поэтому он становился все более вежливым с Мишелем, все более
ироничным и снисходительным.
– Как съездили? – спросила Кэт
Сержа. Развернула цветную бумажку, взяла что-то в рот и стала жевать. И
дальше она все время жевала, даже когда говорила. Жевала тоже медленно.
– Интересно было?
– Было недурно.
– Кто был?
– Были Алка с Владиком, Радик… Еще двое, ты их не знаешь.
– Радик один был?
– Один. Было недурно. Погода несколько портила пейзаж…
– Почему Радик был один?
– Ты же знаешь Радика! Настроение – побыть одному. Вообще недурно было,
– говоря это, Серж налил в три хрустальные рюмки; себе и Кэт умело
брызнул из сифона содовой, кандидату пододвинул сифон, чтобы тот сам
разбавил себе, как найдет нужным. Кандидат принципиально не стал
разбавлять.
Кэт чуть отпила и опять закурила. Серж выпил
половину, закурил тоже и откинулся на спинку стула, и даже стул
наклонил назад. Кандидат шарахнул всю рюмку и крякнул.
Кэт и Серж продолжали беседовать.
– Что делали? – спросила Кэт.
– Ну, сама знаешь… В пасмурную погоду дулись в преферанс. Кстати, – оживился Серж, – потом, знаешь, кто приехал? Сивый!
– Да?
– Подкатывает мотор, смотрим – вылезает Сивый. В пылище!.. Выволакивает
из багажника ящик шампанского… «Закуска – ваша!» – орет.
– Сивый один был? – спросил кандидат.
На него удивленно посмотрели.
– Сивый был один, – сказал Серж, несколько озадаченный.
– Что это он? – удивился кандидат Мишель. – Сдурел, что ли, один ездит.
– Вы знаете Сивого? – заинтересовался Серж.
– Ну, мерин такой… сероватый, срыжа.
– Не надо хамить, Мишель, – медленно, без всякой, впрочем, тревоги сказала Кэт.
Серж пристально посмотрел на Мишеля.
– Еще, что ли, врежем? – спросил Мишель. И взял бутылку с виски, взял
другую рюмку, побольше, набухал полную. – Ну, со знакомством? –
подержал рюмку, ожидая, не присоединятся ли к нему… К нему не
присоединились, Мишель выпил один. – Кхух!.. – выдохнул он. – Обожаю
виски. У вас «Кент»? Позвольте?..
Серж пододвинул ему пачку.
– Не фонтан сигареты, да? – сказал Мишель, неумело закуривая, – он не курил.
– У вас есть что-нибудь лучше? – спросил Серж.
– «Мальборо», дома оставил, – изо всех сил медленно и лениво сказал кандидат.
Он
тоже откинулся назад со стулом и стал рискованно покачиваться. – На
электрооргане. Вышел уже и хватился: где же у меня «Мальборо»-то? Потом
вспомнил: играл на электрооргане и там, наверно, оставил. Ну, думаю, у
Кэт кто-нибудь будет, я стрельну. У вас есть электроорган? – спросил он
Сержа.
– Нет, у меня есть балалайка.
– Фи-и… и вы на ней играете?
– Да, я на ней играю.
– И как на это смотрит Сивый?
– Сивый… Слушает и плачет.
– И Радик плачет? Что же вы такое играете, что они плачут?
– «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан».
– Прекрасная мелодия… Чего же тут плакать? Хотя… понятно: кадры.
Вообще, как сейчас обстоят дела с кадрами? По-моему, неплохо? Как Сивый
на этот счет думает?
Кэт перестала жевать и с интересом смотрела на Мишеля.
Серж в упор разглядывал сухопарого кандидата… Не знал, как все это понимать.
Кандидат катастрофически пьянел. Злое мстительное чувство ослабло, ему стало весело, просто смешно.
– Ну-с, как Сивый думает о проблеме кадров? – опять спросил он Сержа.
– Сивый? – переспросил Серж. И в голосе его зазвучала угрожающая нотка. – Сивый думает, что за…
– Серж! – сказала Кэт.
– А призы Сивый берет? – продолжал расспрашивать кандидат.
– Берет. Хотите, я вам покажу парочку его призов?
– А когда же он думает? – не унимался кандидат. – Во время рысистых испытаний?
Серж требовательно посмотрел на Кэт: он больше не мог терпеть.
– Мишель, не надо хамить, – нормально, не лениво, сказала Кэт.
– А кто хамит? – удивился Мишель. – Мы просто беседуем. Скажите, пожалуйста, много было народу?
Серж молчал.
– Вы не заметили, Вороной был там или нет? Кстати, как Сивый чувствует
себя в самолете? Не ржет от удовольствия? А то я с Вороным летал
однажды, он как заржет!..
– Ну, хватит, – решительно сказал Серж.
И встал. – Сейчас ты у меня заржешь… – и схватил кандидата короткой
сильной рукой, и поволок к выходу.
– Серж, не очень там, – сказала Кэт.
Очки у кандидата слетели, хрустнули под ногами… Он хотел оглянуться на
Кэт, но не успел – вылетел в коридор. За ним вышел Серж и ударил его в
челюсть. Кандидат стукнулся головой об стенку, но – странно – не ощутил
боли. Серж еще раз ударил его, на этот раз по зубам… И теперь больно не
стало, только стало солоно во рту и тесно.
«Как же ты жесток!.. – с омерзением подумал беспомощный человек, смутно видя перед собой того, кто бил. – Как ты гадок».
– Еще? – спросил Серж.
– Давай, – сказал кандидат.
Еще некоторое время смутно маячила перед ним квадратная туша Сержа; потом она исчезла… Послышались удаляющиеся шаги.
– Привет Сивому! – сказал кандидат.
Шаги остановились… С полминуты, наверно лестница молчала в пустоте, потом открылась дверь и закрылась; щелкнул замок.
Кандидат достал платок, вытер окровавленный рот и стал ощупью
спускаться вниз по лестнице. Странное у него было чувство: и горько
было, и гадко, и в то же время он с облегчением думал, что теперь не
надо сюда приходить. То, что оставалось там, за спиной, – ласки Кэт,
сегодняшнее унижение – это как больница, было опасно, был бред, а
теперь – скорей отсюда и не оглядываться.
«О-о! – подумал о себе кандидат Михаил Александрович. – Ну как, Мишель?»
